ЗАБАВНЫЕ НОВОСТИ

Главная Статьи Ссылки Контакты

  Клону - клоново

13.05.2005 15:24 
| Время новостей
Прошлым летом Владимир Сорокин окончательно решил переквалифицироваться в классики. В связи с чем сменил авангардно-трэшевое издательство Ad Marginem на респектабельную фирму "Захаров". Где и выпустил роман "Путь Бро", почти свободный как от ненормативной лексики, так и от лексики, способной затруднить потенциальных переводчиков. В романе немедленно нашли подлинный трагизм, истинный космизм, глубинный историзм, несгибаемый стоицизм, сверкающий эстетизм, мерцающий артистизм, гримоидный жишумизм, тотальный глобализм, глобальный антитоталитаризм и еще некоторое количество равно забавных и бессмысленных "измов", заменивших уже изрядно потрепанный, а некогда единственно вожделенный (постмодернизм). Конечно, все эти "измы" успешно находили и в прежних творениях Сорокина (кто ищет, тот всегда найдет), конечно, "Путь Бро", по сути, ничем от своих "старших братьев" не отличался, конечно, Сорокин остался стопроцентным Сорокиным, но шум все-таки был. Гляньте-ка! Без мата и фекалий, но с философией, историей, эстетикой и трепыханьем чувств (говорением сердцем). Не слабее "Фауста" Гете - любовь опять побеждает смерть. Классик! Как есть классик! И без справки от германского профессора видно.

Реноме классика можно поддерживать тремя способами. Вариант первый: писать не покладая рук (Пикуль, Юлиан Семенов, Д.А. Пригов). Оно и здорово, но могут невзначай перепутать с Донцовой или Бушковым. (Акунина, кажется, уже путают.) Вариант второй: не писать ничего или почти ничего, постоянно раздавая интервью и напутствия, роняя многозначительные замечания, вспоминая былое величие, суля удивить медленно, но верно вызревающим вторым томом "Мертвых душ" и публикуя отрывки из неоконченного, незаписанного и, по возможности, незадуманного. (Отлично получалось у позднего Шолохова; почти столь же хорошо - у позднего Битова.) Вариант третий: хранить меж шедеврами загадочное молчание, а по изготовлении очередного (выпрыгивает чертиком из табакерки) оповестить мир (посредством нескольких интервью, каковые автор вообще-то не дает никогда и никому) о его абсолютной новизне и запредельной мощи, постигнуть которые не по силам ни окололитературной мелюзге, ни простодушному читателю, ни ушлому книготорговцу, ни даже самому творцу.

Как и следовало ожидать, Сорокин избрал четвертую стратегию, диалектически совмещающую достоинства трех исчисленных выше. Его сборник "4" (М., "Захаров") демонстрирует разом страсть к изобретению "нового" (пять кричащих о своей "разноцветности" рассказов) и верность себе, позволяет заглянуть в прошлое сочинителя (сценарии "Копейка" и "4" уже успели стать фильмами - некоторые утверждают, что культовыми) и оценить его универсальность (те же сценарии и либретто оперы "Дети Розенталя"). Иначе говоря, Сорокин блюдет принцип "ни дня без строчки", но не торопится в угоду алчному читателю с воплощением исполинского замысла (представлены рассказы, а не загодя обещанный сиквел "Льда", что должен завершить трилогию; приквелом был "Путь Бро"); он бодро откликается на призывы братьев во искусстве, но считает свои сценарии и либретто вовсе не "исходным материалом" для работы режиссеров и композитора, а самоценными произведениями (ни одна строка мастера не должна ускользнуть от читателя); он может написать что угодно, но останется Сорокиным. Кто бы сомневался.

Пять рассказов (фирменное членовредительство только в одном - "Хиросиме", да и там оно служит подводом к "мистическому" - ором орущему о своей многозначительности и загадочности - финалу) призваны показать, как Сорокин разнообразен, а имеющая место "литературная система" предсказуема и убога. В "Волнах" нам преподносят образчик интеллигентско-ретрушной прозы (пожилой физик-атомщик, его крепкая и хваткая жена, комфортабельная дача, спецобслуживание, охранник, "изделие", способное уничтожить Америку, и "Новый мир" с "Матрениным двором"; ну и половой акт - с умеренными подробностями). В "Черной лошади с белым глазом" препарируется проза "деревенская" (а заодно "мистическая" версия популярного сюжета "последний мирный день" - в финале рассказа читатель узнает, что действие происходит 21 июня 1941 года). В "Сердечной просьбе" обрабатывается "чернуха" (в косноязычном и безграмотном письме советский пенсионер - то ли свихнувшийся, то ли вконец затравленный родственниками - умоляет дочь и зятя: "Только не убивайте мене", обещает аккуратно ходить в уборную и умереть через два года, когда внучка вступит в пионеры). В "Кухне" идет игра на поле "культурологического натюрморта". Можно смеяться. (Хотя, по-моему, не смешно.) Можно дивиться имитаторскому мастерству. Можно - желающие найдутся - принимать за чистую монету хоть коммунальный кошмар, хоть предчувствие войны, хоть "разоблачение" прикормленных советских ученых. Мол, до чего же бестрепетно - все гвоздики заколочены: судить - так судить. Можно удовлетворенно констатировать: литература (с ее учительскими претензиями) снова отменена - уж теперь-то окончательно. То есть возвращена на свое законное место - в пространство чистой игры, складывания буковок в слова и слов в предложения. Все можно. И что трогательно - одновременно.

Вообще-то говоря, те, кто хочет видеть в литературе только "порядок букв", еще в одной наводке не нуждаются. Повторение, конечно, мать учения, но ведь и не таким "истинам" свойственно приедаться. Если литература умерла, то сколько можно ее хоронить? Но хоронит Сорокин вовсе не литературу (он не самоубийца). И даже не "дурную литературу". (Сорокину по-своему нравятся те "образцы", клонированием которых он занят; допускаю, что он рассчитывает и на "наивное" восприятие своих текстов, причем не только из презрения к дураку-читателю.) Ему важно похоронить иное - способность суждения и различения, оценочные критерии, вкус, предполагающий сочетание личного выбора и опоры на традицию.

По форме все сочинения Сорокина - пародии. (Это касается и сценариев: в "Копейке" вольно или невольно пародируется "коммерческая" комедия, видимо, поэтому успеха у зрителей фильм не стяжал; в "4" - новоинтеллектуальное кино, видимо, поэтому здесь все получилось "как надо" - умники получили законную порцию навороченной нескладухи.) По сути же, это антипародии. Ибо цель пародии - выявление и заострение характерного (или разоблачение мнимо характерного) ради его опровержения, преодоления, конструирования чего-то нового, отличного от образца. Если все одинаково приемлемо (одинаково худо), исчезает сам феномен пародии (а также критики).

Если клон неотличим от человека, то, кроме клонов, ничего и нет. Следовательно, надо писать для них, про них и их способом - клонируя все, что попадется под руку. Чем Сорокин и занят.

Его право. У нас свобода. Хочешь быть клоном - будь им. Относится это не только к автору пяти рассказов, двух сценариев и одного либретто (кстати, самая тактичная и аккуратная вещь Сорокина, нормальный капустник - местами даже смешной), но и к его читателям.







  • Fiper.ru © 2005-2014. Все права защищены.